Однажды ночью, выпив водки...

Вот все говорят: Пушкинская площадь, Пушкинская площадь…Мол, символ пошлейшего свидания. А что, собственно такого? Разве плохо стоять под памятником с букетиком цветов и выглядывать в толпе опаздывающую девушку, чтобы потом взять ее ладонь в свои порядком околевшие (или вспотевшие – зависит от времени года) пальцы и повести на увлекательную прогулку по бульварам? Честно говоря, не знаю. Вот задумалась и поняла, что никогда ни с кем у подножия поэта не встречалась. И за ручку оттуда меня никто никуда не водил. Зато однажды туда привели…

Начну, пожалуй, с начала. Начало традиционное: с ним было легко и интересно, явная взаимная симпатия вдохновляла. Однако что-то мешало мне записать этого обаятельного симпатягу в кандидаты на какие-либо, помимо дружеских, отношения. Пока я к нему присматривалась, раздумывая, а не пора ли мне включить свое обаяние на полную мощность, в его поведении наметились кое-какие странности. Сейчас, я, конечно, сразу бы поняла, где тут собака порылась. Но тогда то ли не задумывалась, то ли знать не хотела. Мало ли, почему мы ни разу не встречались на выходных. И телефон по вечерам выключен – может, это рабочий. К себе не зазывает – слава Богу, воспитан, видимо, хорошо.
В первых числах сентября мы снова встретились в «Последней кружке». Завсегдатаи знают, остальным никогда не понять, почему в этом темном шумном подвале как нигде приятно сидеть, разглагольствовать о жизни и напиваться до состояния, в котором подъем по лестнице к выходу дается ох как тяжело.
Выпивали мы в тот раз много и весело. Разговор казался содержательным, собеседник нравился все больше. И тут меня осенило. Все странности сложились, как калейдоскоп, и выдали законченную картинку:
- Ты женат, - сказала я.
- Да, - он склонил голову и заглянул в свою рюмку.
Я выпила полстакана чистого виски. Обожженным горлом выдавила:
- И ребенок у тебя есть.
- Да, - он показал пустую рюмку бармену. Налей, мол, приятель.
Я допила оставшиеся полстакана. Закурила. Вот черт! Классный ведь мужик. Глядя на него, я отчетливо поняла, что мне безумно хочется его поцеловать. И не в последнюю очередь, потому что вроде как нельзя. Приличные девушки с чужими мужьями не целуются. Чего там еще не делают приличные девушки, я додумать не успела. В обнимку мы побрели к гардеробу.
Вырулив из подворотни, мы почему-то пошли к лавочкам на той самой Пушкинской площади. Пользуясь тем, что я пьяна (а пьяной бабе, как известно, можно все), я целовала парня так, будто целуюсь в последний раз в жизни. Чтобы не упасть прямо на землю, упали на лавочку. Он усадил меня к себе на колени. Ну а дальше…долго ли, умеючи. Расстегнуть, приподнять, сдвинуть полоску ткани, слегка раздвинуть ноги. В принципе, мой длинный плащ скрывал все происходящее безобразие, но только не от глаз тех, кто пристально за нами наблюдал.
А наблюдали, как оказалось, многие. Целая бригада молдавских гастарбайтеров свесилась из своей люльки, на которой они то ли фонарь чинили, то ли рекламный щит обновляли. Работяги, преодолев шок от такого неожиданного эротического шоу, начали подавать практические советы, оглашая восторженными криками всю площадь. Мы сделали морды кирпичом, мол мы тут так, сидим просто, видом ночной Москвы любуемся. Только при этом я любуюсь видом здания «Известий», а он видом галереи «Актер».
Далее, как на грех, нарисовалась бодрого вида бабуся с какими-то изрядно скуксившимися букетами. Начала произносить обычную речевку: «Молодой человек, купите девушке цветы..» и споткнулась на полуслове. «А ЧЕМ ЭТО ВЫ ТУТ ЗАНИМАЕТЕСЬ?». Бабуля подозрительно нас оглядела и заковыляла прочь, бормоча нечто про молодежь бесстыдную. Ну, на этот раз, бабушка, ты оказалась права. Действительно, сплошное непотребство.
Под занавес подошел застенчивый мальчик лет 10. Заныл: «Подаааайте 10 рублей». Попрошайке повезло. Мы как раз успешно завершили процесс и с блаженными улыбками полезли за кошельками. Пусть уж и ему достанется маленький кусочек (по-моему, кусочком оказались рублей 100) от нашего праздника жизни.
С тех пор, пересекая по какой-либо надобности памятное место, я всегда поднимаю глаза на зеленеющий лик поэта. Ей богу, кажется, что подмигивает.